Нина Садур: «В моей жизни появился город-друг»

13.05.2009

Газета «Время» от 13 мая 2009 года

http://timeua.info/130509/sadur.html

Александр Аничев

Посмотреть еще одну сценическую версию своей пьесы «Ехай», воплощенную театром «На Жуках», в Харьков приехала известный российский драматург и писатель Нина Садур.

Надо заметить, что из небольшого количества пьес, написанных Ниной Садур, в харьковских театрах не была поставлена ни одна. Спектакль по пьесе этого автора впервые на Слобожанщине поставила молодой режиссер Ольга Терновая. В знак особой признательности Нина Садур устроила «На Жуках» публичную читку своей новой пьесы «Летчик». Нашему корреспонденту удалось «внедриться» в достаточно плотный график короткого пребывания Нины Садур в Харькове и задать ей несколько вопросов.

«Я человек бумаги и пера»

— Нина Николаевна, поделитесь своими впечатлениями от театра и от места, где он находится.

— Место в полной мере соответствует тому, где разворачивается действие пьесы «Ехай», только время года другое. Ничего лучшего для современного безденежного, но честного театра придумать нельзя. Заканчивается город и словно в обрыв земного моря срывается душа. Рота пирамидальных тополей гордо охраняет небольшую группу романтиков, мечтающих создать нечто замечательное. Мне понравился спектакль не потому, что это моя пьеса, а потому, что люди, в ней живущие, не театрально, а естественно чисты. Никогда раньше не бывала в Харькове — теперь в моей жизни появился город-друг. Несказанно тому рада.

— Часто замысел режиссера начинает агрессивно конфликтовать с концепцией драматурга, подменяя авторский смысл. Насколько это допустимо?

— Для меня, в первую очередь, несомненно и однозначно само слово, то есть литература. Я человек бумаги и пера. Спектакль — это уже следствие литературы. Порою внутренне трудно смириться с тем, во что превращаются собранные тобою слова на сцене, но, к сожалению, это данность. Режиссерская агрессия бывает двух видов. В первом случае — режиссер, переполненный собственным мироощущением, накладывает его на пьесу и получается хороший спектакль, а в другом варианте — обремененный самолюбованием, владеющий примитивными приемами постановочной культуры режиссер своей концепцией разрушает пьесу и в результате получается плохой спектакль.

— Предположим, режиссер слепо следует за драматургом, сохраняя всё, вплоть до запятых и ремарок…

— Это называется читка по ролям. Мне любопытно было бы это послушать, но, к счастью, я таких спектаклей никогда не видела. Да этого и не может быть по природе театра! Даже автор пьесы, перечитывая свой труд, всегда открывает в нем что-то новое. На восприятие, видимо, влияет и время года, и погода, и настроение. Уверена, на сцене не бывает одинаковых спектаклей, как не бывает одинакового отражения в зеркале одного и того же лица. Слава Богу, что ни один режиссер не способен повторить замысла, созданного драматургом. Творческая личность одного обязательно будет или подавлять, или обогащать другого. Из этого многообразия и состоит наш мир, особенно мир искусства.

«Я, наверное, не для многих»

— А если режиссер ставит то, чего вы не писали и это противоречит вашим жизненным принципам?

— Бывает, но кто меня об этом спрашивает? Сегодня драматургу в лучшем случае отведена роль попрошайки. Он не может войти в театр без предварительного звонка, без каких-то люто унизительных просьб для того, чтобы повидаться с режиссером или художественным руководителем. Сегодня профессия заведующего литературно-драматургической частью превратилась в заградительный кордон на пути к режиссеру, пройти который удается далеко не каждому даже всемирно признанному драматургу. Из московских режиссеров единственно Марк Захаров не гнушается позвонить молодому автору и поинтересоваться, не появилось ли у него новой пьесы. Это одновременно и театрально, и аристократично. Точно знаю, что с новой пьесой я по московским театрам ходить не стану, а лучше приеду в Харьков к людям, которым нужна. Кого в этом винить? Глупость и невежество не может быть виной, к ним нужно относиться как к серьезным заболеваниям, постоянно думая — сумеем ли мы от них вылечиться?

— Долгое время вы не писали пьес, с чем это связано?

— Писала роман «Сад». Меня часто спрашивают — я драматург или прозаик? Всегда затрудняюсь с ответом. Когда пишу пьесу, кажется, что я человек театра, принадлежу только театру. Когда работаю над прозой, особенно если это большой роман, забываю о театре и думаю только о толстых и серьезных книгах. «Сад» писала три года — по сто страниц в год. На международной книжной ярмарке в Финляндии «Сад» получил блестящие отзывы.

— Многие режиссеры испытывают чувство страха перед вашими пьесами.

— А я, наверное, не для многих. Профессиональная культура — понятие емкое и многослойное. Иногда она опускается до уровня обслуживания обывателя, когда кого-то в определенные дни необходимо приобщить к чему-то приятному и малознакомому. Ей противоречит культура созидательная, призванная обогащать мир новыми произведениями. Можно уютненько устроиться в жизни, имея свой собственный театр, в репертуаре которого перечислены миленькие, для всех понятные пьески, и жить безбедно, не тратя на творчество ни нервов, ни духовных сил. На самом деле я таким людям даже завидую.

— Правда, что сюжет пьесы «Чудная баба» вам приснился?

— Правда. Это было так давно, что я этот сон уже забыла. Во сне спросила свой безымянный персонаж: «Как же тебя звать?», а она ответила: «Убиенько». Проснувшись, я жутко испугалась этого имени, но оставила его в пьесе.

«Мещанский ум мне ненавистен»

— Ваше отношение к определению «женская проза»?

— Это выдумка умственно ослабленных западных славистов. Плохо понимаю, как они занимаются русскими переводами и осознанием нашей культуры. По мне, так это люди, не поступившие учиться на фармацевтов. Никогда не ощущала своего родства с современными русскими литераторами. Любила Сашу Соколова, Венедикта Ерофеева, Евгения Харитонова — мне повезло в жизни общаться с этими писателями. Когда же приходилось общаться с так называемым официозом, бывшими диссидентами, никого не подпускающими к литературным премиям, которые они сами себе дают, я осознавала, что это литература для мещан. Их и читать-то скучно. Мещанский ум мне ненавистен, куда ближе поза расхлестанного люмпена.

— Самый советский драматург Виктор Розов, насколько мне известно, очень хорошо к вам относился.

— Я его не отношу к мещанам. Он мой учитель, педагог, всегда отстаивавший меня в Литературном институте, а в дальнейшем отслеживавший мой литературный путь. С большой благодарностью вспоминаю о нем.

— Вы член каких-либо профессиональных общественных организаций?

— Состою в Союзе писателей, Союзе театральных деятелей и являюсь членом международного Пен-клуба. В советское время нигде не служившего гражданина считали тунеядцем и применяли в его отношении соответствующие репрессивные методы воспитания. Дабы оградить себя, я вступила в Союз писателей сразу после института. К тому же там иногда награждали путевками в дома творчества, что являлось по тем временам настоящим счастьем.

— Спасибо, что нашли время для общения с читателями нашей газеты.

— Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность театру «На Жуках», сказать, что я очарована Харьковом. С грустью узнала — в городе убивают пирамидальные тополя. Жалко, не делайте этого! Тополя — это пехота в лесном воинстве, они, как никакие другие деревья, заботятся о людях, очищая воздух. Пирамидальные тополя — ангелы между деревьев, не убивайте их!